Т-Игры: почему так важно кончить?

Когда добрые подписчики в инстаграм не дали мне помереть смертью храбрых после целого дня, проведенного на фестивале трансформационных игр, я поняла, что одним постом там я точно не отделаюсь, ну или мне подарят наконец книгу «Пиши. Сокращай».

В целом, наверное, подписчики правы, и отзывы нужно писать сразу — пока ощущения от того, что ты собираешься рецензировать, еще ярки в твоей памяти, а событие не кануло в лету инфоповодов. Меня, правда, смущает иной раз то, что среди горы хвалебных отзывов маячит мой — продиктованный, как всегда, дотошным критическим мышлением.

Да и время сейчас такое, что в кого ни плюнь, все в психолога попадешь. Ну, и если в меня плюнуть, тоже в него, родимого, попадешь #яжпсихолог Была когда-то. Но фарш невозможно прокурутить назад, и мясо из котлет не восстановишь, поэтому многое я воспринимаю уже автоматически через призму психологического образования.

эдакая демо-версия

И главное, что меня тревожит в данном контексте — это именно усеченный формат трансформационных игр в режиме фестиваля. Эдакая демо-версия.

Обычно процесс т-игры занимает порядка 3-4-5 часов в зависимости от структуры, логики, содержания игры и количества игроков. Фестиваль же, предлагающий участникам попробовать игры на вкус позволяет поучаствовать в среднем в 3 «играх» по 1,5-2 часа. И я нарочно беру в кавычки слово «игры», потому что за те самые 1,5-2 часа вы пройдете лишь какой-то отрезок игры, и хорошо, если это не такая игра, которая способна поднять действительно глубинные аспекты ваших травм, бессознательных установок или гештальтов.

Часто игры, так сказать, попроще, направлены на понимание каких-то своих практических стратегий — как вы (не)планируете бюджет, (не)избегаете конфликтов, (не)ищите дополниетльные источники доходов и т.п.

Игры с более психологическими целями, как правило, обращаются, соответтсвенно, к более глубинным слоям психики, а сам механизм, обеспечивающий трансформационные игры такой мощной эффективностью, как раз и лежит в этом «поднятии со дна подсознания». Смысловое поле игры выстроено автором так, чтобы из, казалось бы, мало структурированного и ярко иллюстрированного материала ваша психика отозывалась на что-то важное, значимое исключительно для вас. Коллегу по столу вашими эмоциями может, в общем-то и не пробрать. Поэтому ход именно психологической т-игры во многом непредсказуем с точки зрения своего внутреннего содержания.

и часто это — боль

А поскольку психика хомо сапиенса по большому счету образна и база данных ее хранится в коллективном бессознательном, на ее крючок попадется всегда только тот образ, который ей легко узнать. И часто это — боль.

Согласитесь, проще вызвать у себя реакцию страха, чем пытаться представить какое-то эфемерное блаженство или восстановить в памяти момент предельного счастья. Ведь функционирование психики направлено на обеспечение выживания, а значит, и страх в этом контексте куда как важнее розовых слоников.

Но при чем здесь игры, Катя? — спросите вы. А при том, что они работают исключительно на этом механизме. Вряд ли вы захотите проработать чувство блаженства или неги в игре. Хотя, бесспорно, есть и такие — это игры, направленные на поиск в глубинах вашей психики конструктов, образов и архетипов, дающих вам с ней энергию и ресурс. Но чаще в трансформационные игры люди идут, чтобы решить проблемы, ну — или хотя бы увидеть их корень. И именно поэтому важно проиграть игру до конца.

Доигранная до середины, игра может оставить вас один на один с некой поднявшейся из подсознания травмой — деткой или взрослой — не важно. С каким-то чувством, которое было вытеснено много лет назад как раз для того, чтобы обеспечить выживание, потому что ресурсов для его проживания, проработки и встраивания в картину миру на тот момент у вашей психики не было. Ей (читай вам самим) просто безопаснее было тогда это чувство подавить, спрятать за маской благополучия, поиграв в Скарлетт-прастихоспади-О’Хару с той только разницей, что ни завтра, ни после завтра она к этому чувству не вернется.

хорошо, если это просто лень…

И вот, играя в, казалось бы, безобидную, исключительно полезную, трансформационную игру, которая по всем описаниям направлена на развитие личности, вы поднимаете в собственном нутре вот это вот все и на середине пути звучит сигнал «время вышло», ведущий завершает сессию, делает, безусловно, некий вывод, но игровой путь до конца не пройден, и ваша ситуация/чувство/ощущение остаются вам в подарок — но уже не где-то глубоко в подсознании, а рядышком — на поверхности.

Хвала богам, если это не витальные травмы (когда вопрос касается жизни и смерти) или вам хватает ума и мужества идти в этот опыт дальше, а именно: идти в терапию — личную или групповую, ну или хотя бы записаться к игропрактику на полную версию игры. Но ведь мы же понимаем, что конверсия не бывает стопроцентной, и что этим путем пойдут далеко не все.

Нет, поймите меня правильно, я не противник трансформационных игр, я даже, скорее, их сторонник, но вот такой, усеченный формат, как по мне, несет определенную долю опасности для психологического благополучия играющих.

сама тематика набора карт не сулит ничего приятного, согласитесь

Убедиться в этом я смогла сегодня же, на фестивале т-игр, подняв из глубин собственного подсознания достаточно сильную травму, которую, буду откровенна, я хоть и предполагала увидеть (годы работы над собой не прошли даром), но масштаб ее потряс мое, видавшее виды психологической, терапевтической и эзотерической работы с собственным багажом психотравм, сознание. Я вытащила то, во что боялась смотреть годами. На первый взгляд, простое сопоставление двух картинок (ака метафорические карты — тоже очень глубокий инструмент, который сейчас модно выдавать за шизотерику) в трансформационной игре «Психосоматика» погрузило меня на несколько минут в такую бездну внезапно осознанного ужаса, что — честно — мне было трудно выбраться из нее, чтобы что-то описать игропрактику и группе.

Игра продолжалась еще минут 40, наверное, своим положенным регламентом, мы перешли к следующим участникам и следующему этапу, а когда время стало подходить к концу, нам ничего не оставалось, как хоть немного выйти в ресурс, прибегнув вновь к метафорическим ассоциативным картам противоположного содержания. Ресурсные карты, конечно, совсем другие: цветовой тон их не так холоден, герои совершенно иные — здоровые, радостные — благополучие считывается, счастье…

Но если я закрою глаза, пока пишу это, передо мной разверзается бездна ужаса, в который я заглянула, осознав еще одну — едва ли не самую значимую грань своей болезни. Не психической, не переживайте — игра же была об этом.

Но формально завершившись, она не закончилась. Логика игры не пришла к итоговому заключению, сценарий не прожит, и мне предстоит еще переживать накакты этой волны, как минимум до среды (сегодня воскресенье), пока мы не встретимся в скайпе с моим психотерапевтом и не заглянем в эту бездну вместе.

А ведь человек может прийти на игру в состоянии клинической депрессии, которая в огромных количествах просто не диагностирована у людей, живущих саморазвитием, ведь оно зачастую является их компенсаторным механизмом. И этот путь мне тоже хорошо знаком. Придя на демо-игру в надежде зацепиться хоть за что-то, в какую пучину провалится такой человек?

Я слышала фразу «я должна спасать себя сама, а мне никто не подает руку» на этой игре и честно, я боюсь, что эта чудесная девушка тоже стоит на краю своей личной пропасти, в которую заглянула сегодня, но о глубине этой пропасти я могу лишь догадываться, как и надеяться на то, что кто-то все-таки подаст ей эту руку, потому что карта ресурса — это, конечно, хорошо, но уже недостаточно…

И я не в коем случае не призываю избегать трансформационных игр, бояться их как огня, а играпрактиков считать адвокатами дьявола. Упаси! Я лишь призываю тщательно выбирать формат.

Мне все же думается, что ряд т-игр не может быть представлен в усеченном виде, что игры, которые имеют архетипическое, преимущественно образное основание, игры, подразумевающие работу с возможным травматическим опытом, игры, имеющие отношение к физическому здоровью и психологическому благополучию играющего должны проводиться только в полной версии — от начала и до конца. Не только для того, чтобы человек получил представление о том, что такая игра в принципе существует, а чтобы он вышел из нее с ощущением безопасности, нормальности и здоровья. С чувством удовлетворенности результатом, а не эйфории приобщения к миру т-игр с мутным осадочком чего-то страшно важного в себе.

Ведь трансформация — суть изменение структуры. Мы не вносим при трансформации никаких новых частей и деталей, мы перестраиваем имеющиеся, меняем их местами, закрепляем новыми способами, иногда перекрашиваем, переставляем на свет или до поры убираем подальше. Но чтобы что-то убрать до поры, а что-то вынести на свет, нужно хорошо рассмотреть все найденное. Для этого и служит каждый этап т-игры, и поэтому, вырванный из контекста, он как минимум окажется бесполезным, как максимум — опасным и губительным.

В погоне за бонусами саморазвития, за желанием успеть больше, стать лучше и круче, мы забываем, насколько тонкий, хрупкий и многогранный механизм — наша психика, возможности которой едва ли не безграничны, но каждый гештальт должен быть закрыт, особенно открытый в трансформационных практиках.

А напоследок, вангуя высказывания из серии «блин, Катя, ну ты же тыщу лет как не психолог, игры сама не проводишь, че ты тут разбрюзжалась вообще на весь интернет?», хочется сказать, что — черт возьми! — да я бы попробовала это! Но обязательным моим условием было бы прохождение игры до конца. Что я бы постаралась максимально удостовериться в том, что человек выходит с игры в ощущении безопасности и — в случае чего — готов обратиться за помощью к психологу. Не обязательно ко мне, я ж тыщу лет как не психолог #чоуж

Карантин: мы все умрем. Но это не точно

Когда я довязывала шаль «Веточки» по описанию Кати Горбачевой, где-то в глубинах моего (под)сознания уже вертелась мысль о том, что фотографировать ее, скажем так, традиционно пасторально — средь кустов и листвы — будет преступлением по отношению к столь неоднозначному и сюрреалистичному времени, как САМОИЗОЛЯЦИЯ, в которое мы как-то незаметно вкатились по рельсам исторического развития.

Смертельный вирус гриппа COVID-19 с осложненным течением в виде скрытой пневмонии, разрывающей легочные альвеолы, нехватка аппаратов ИВЛ в больницах даже самых прогрессивных стран, умирающие после заражения от пациентов самоотверженные доктора и недоумевающие от всего происходящего граждане, которых кидает в своих эмоциях по оси от «никакого вируса нет!» до «мы все умрем от этого страшного гриппа!»…

Вирус и паника, паника и вирус охватили уже почти полмира и докатились-таки до, казалось бы, забытой Богом северной провинции. В Петропавловске-Камчатском введен режим самоизоляции и готовности к ЧС: выходить разрешено только по острой необходимости, в городе работает система оповещения, машины с громкоговорителями рассекают по улицам, напоминая гражданам об опасности выхода на улицу.

И я была бы не я, если бы не использовала этот повод.

Образ сложился мгновенно: длинная юбка, темная водолазка, противогаз, шаль.

Противогаз??? — резонно спросите вы.

Не, ну а чо? Вирус же.

Фотографировать трешачок мне по большому счету не привыкать, однако, мой обычный подельник в лице Оли (ныне известной в инсте как @ziba.zuba) оказался не только в самоизоляции, но и далеко от меня, поэтому я решила обратиться к ребятам из @prophoto41Сергею и Ульяне. Благо, знакомы уже порядочно времени, и не только в инсте.

Когда я спрашивала, фоткают ли они в карантин, я не рассчитывала на полноценный фотосет, я могла бы удовольствоваться несколькими фотками. Но правда, это не те люди, от которых можно ждать пары обычных фот. У них все по-взрослому.

По большому счету я придумала только образ. У меня уже была в голове эта картинка: серое сумрачное небо, затянутое не то облаками, не то смогом газовых атак; воздух — такой тяжелый, что нельзя выйти на улицу без противогаза; изрытые и искореженные улицы, с останками машин и строений, некогда оживленные и ухоженные; дома, которые неизвестно как восстанавливать после всего этого и стоит ли вообще это делать, может, проще строить этот мир заново? А пока ответа на вопрос нет, нужно как-то жить, как-то выходить из дома в раскуроченный мир, чем-то питаться…

Картинка из фильма-катастрофы — ни дать ни взять…

Но самый треш этой ситуации оказался в том, что эти раскуроченные улицы и ветшающие дома — не вымышленная реальность фильма о техногенной катастрофе и конце света, а объективная реальность городских окраин, бывших некогда промышленным районом Петропавловска. И совсем недалеко от меня — в паре-тройке остановок…

Мы снимали утром, в самый рассвет. День задавался не такой уж пасмурный, как обещали. Было холодно. Руки замерзали, адреналин от позирования в противогазе под окнами жилых домов не компенсировал зябкость утра. Атмосфера была что надо!

Вопрос только, кому надо и для чего: мне для тематических фот или людям для жизни?

В какой-то момент, я поняла, что этот фотосет — совсем не о шали. Вообще не о ней. Она просто стала триггером, за который ухватилось мое сознание.

Ничто так не выражает страх человека перед собственной судьбой, как уже существующая картина разрухи. Разрухи, которая есть здесь и сейчас. Не обязательно видеть ее постоянно. Ты просто знаешь, что она где-то есть. В паре-тройке остановок от тебя.

Так уж я живу, что красивым гламурным фотографиям о наполненной жизни в кайф я предпочту что-то тяжелое, на что будешь продолжать смотреть, даже понимая, что это что-то неприятное, иногда даже мерзкое или страшное. Что-то, что касается твоих глубинных страхов, в которых ты сам себе никогда не признаешься, но из этого же потаенного ужаса ты будешь продолжать смотреть туда. Внутрь. В самую глубь.

Фотография для меня в этом смысле инструмент выражения смыслов. Зачастую я даже не могу выразить словами то, что вкладываю в ту или иную создаваемую моим воображением картинку. И почти всегда это какое-то противоречие.

Видите эти шторки на окнах? Вот оно!

В этих размытых бокешечкой тюлевых шторках и намеках на цветы на подоконнике и есть та самая продолжающаяся жизнь на осколках разрушенного мира, которая всегда привлекала меня в эсхатологии.

Конца нет. Он недопустим для человеческого сознания. Оно будет воевать с идеей конечности столько, сколько будет существовать. Оно будет смеяться над собственной смретностью, будет злиться, агрессировать, обижаться, торговаться, манипулировать и прозябать на дне депрессий, но оно никогда не признает собственной смерти.

Когда-то я пыталась изучать это научными средствами. Искореженное внутренней войной со своими же страхами сознание — это вообще всегда и в принципе моя тема. Постапокалипсис. И он всегда — пост.

Ни одна картина конца света не говорит о полной и безоговорочной капитуляции человеческого мира. Ною голубь приносит живую веточку оливы, и воды мирового потопа отступают. Колесо Сансары не останавливает свой бег: хоть Вселенная и разрушается, когда Брахма спит, с его пробуждением она возрождается вновь. Из пепла скандинавского Рагнарека выходят потомки Асов, и жизнь продолжает свой путь.

И ведь все те фильмы-катастрофы, которые я не смотрю, но в семантику которых так отчаянно попали мы со своим фотосетом, — они о том же самом. Все те же архетипы, смыслы и конструкты проигрываются в сменяющих друг друг картинах мира, независимо от того, едем мы в повозке, запряженной лошадью, или отправляемся в межгалактические дали на еще не изобретенном корабле.

Но чтобы понять это действительно глубоко и личностно, в этом опыте нужно побывать. Иногда — символически — через создание артефакта: фотографии, картины, фильма, мультика, образа.

Из-за того. что они не привязаны напрямую к словам, картинки, образы, фотографии становятся в этом смысле куда более говорящими артефактами, чем научные статьи и изыскания. В них каждый увидит, проживет и прочувствует то, что отзовется именно ему — исключительно свой оттенок причастности к самому глубинному человеческому страху и тайне.

Подобные фотографии давно стали для меня современным способом выражения все того же эсхатологического опыта человечества, который веками не давал покоя философам и простым смертным. как раз потому, что и философы, и простые — смертны.

И пожалуйста, не надо думать, что я в лагере под названием «мы все умрем», потому что так уж люблю делать все эти трешачковые фотографии.

Я, скорее, в лагере «нужно определенно пробовать снимать противогаз» — иначе как мы узнаем, что дым мировой катастрофы уже рассеялся и можно вдыхать полной грудью воздух пусть и неизвестного, но точно живого и нового мира.

Ёпта! Ну наконец-то вышел обзор Катькиных туристических лыж

Я уже привыкла начинать свои записи на сайт словами «не прошло и полгода», поэтому предлагаю традицию не нарушать.

Теперь ты знаешь, где стоят мои лыжи

Не прошло и полгода (потому что почти год), как я купила туристические лыжи и созрела написать обзор своих лыж. Их, кстати, как раз впору доставать из-за холодильника. Ну вот, теперь вы знаете, где у меня лыжи стоят…

(По)читатели моего инстаграм, наверное, помнят всю ту долгоиграющую историю с постепенным приобретением лыж, ошибкой менеджера по продажам по части размера ботинок, процедуру возврата и скромный пост о нескромном 40-километровом походике на Карымшинские источники в один день. Но все по порядку.

И именно с выбора лыж.

Когда я пришла к выводу, что хочу ходить в зимние походы, у меня уже была пара обычных беговых лыж . С лыжами как с объектом объективной реальности я начала дружить только курса со второго универа, потому что лыжами можно было закрывать три физры вместо одной. То есть практически на халяву. Школьный же опыт физры на лыжах ограничился в моем случае тем, что я неудачно скатилась с горки аккурат в какого-то пацана, поломала ему лыжу, а он обещал в ответ поломать мне нос. Школьные годы чудесны, чо…

Но в университете лыжные прогулки мне не только помогли не появляться на физре в душном зале, но и получать 1,5-2 часа истинного удовольствия на свежем воздухе с минимальными затратами. Лыжи студиозам давали за какие-то символические деньги, вернуть надо было к концу работы универского кабинета на лыжной базе. Красота!

Когда универская халява с лыжами закончилась, я поняла, что нужно заводить свои. Не с первого раза я подобрала свою пару, но те беговушки, которые есть у меня сейчас меня целиком и полностью устраивают. Для подготовленных лыжных трасс.

Мои простые бегувушки, я и Тихий океан

На неподготовленных, даже если я просто сходила с лыжни подальше в лес, я проваливалась, и удовольствия от прогулки по пересеченной местности я не испытывала. Возвращалась на лыжню и шла дальше. Хотелось большего.

В современном мире того большего тебе предлагают всегда рады предложить в огромном количестве за твои же деньги, поэтому как никогда актуально умение учить матчасть и, соответственно, умение выбирать.

Так, перелопатив кучу сайтов про лыжные походы и соответствующую экипировку, я поняла, что есть как минимум два варианта туристических лыж:

Ски-турные и

Экспедиционные (их-то и называют обычно туристическими)

Ски-тур, он, конечно, манит. Манит тем, что ты на них как бы переключаешься между режимами прогулочных и горных лыж. Что особенно привлекло меня в скитурных — это режимы поднятия пятки. Не всем повезло родиться с идеальным здоровьем, и я не исключение. Пирамидная недостаточность, прастихоспади, не дает мне возможности ходить на пятках, как это делают все люди, начиная с занятий физрой в садике. Это вызывает у меня определенные сложности и особенно — с подъемом в гору. И еще большие сложности — в подъемах в гору на лыжах. Принцип подвижности подъема пятки в скитурных лыжах обещал эту проблему компенсировать. Не обещала только их цена.

Хотя не только она. Если уж на них можно спускаться, как на горных, то, очевидно, что делать это надо уметь. Чего я, например, не умею. Да и, признаться, боюсь. Когда я рассмотрела скитурный комплект в реальности (спасибо встречам в турклубе «Медведь»), к цене, неумению и страху присоединился общий вес комплекта. Я поняла, что как таковой скитур на данном этапе — не для меня.

Так что выбор пал на экспедиционные или туристические лыжи. Их еще называют иногда бэккантрийными. Ну, потому что на инглише они типо backcountry. Это слово облегчает поиск, кстати, потому что по тегу «туристические» можно найти там всякие советские лыжи а-ля маяк или вообще охотничьи. Охотничьи, конечно, круты, особенно у которых камуса из шкур, ну мы же не на фестиваль исторической реконструкции собираемся…

В общем, приобретать я решила туристические лыжи типа бэккантри. По сути они представляют собой что-то среднее между беговыми и горными лыжами. В некоторые мои выходы на них местные угорали надо мной, мол, куда дура-баба на горных-то собралась. Ответ «это не горные, это туристические» пару раз я выдала еще до «дуры-бабы».

Чья талия круче?

От горных бэккантрийные лыжи отличаются гораздо меньшим весом и типом креплений и ботинок соответственно. Но в их геометрии тоже присутствует так называемая талия. То есть лыжа шире у носа и кормы, но уже в середине. На фото вроде достаточно хорошо видно. На лыжи, сотрите, на лыжи.

Лыжи я купила практически в свой рост. Ясен же красен, что старинная формула с вытянутой рукой уже неактуальна, да и тыкаться на длинных лыжах между деревьев в лесу мало кому захочется. На охотничьих сайтах есть приблизительные формулы расчета высоты (длины?) лыж. Я их даже находила. Что-то там считала-пересчитывала, но метраж по итогу не сильно отличался от моего роста. Учитывая также, что вес у меня небольшой, примерно с овцу — бееее — я выбрала длину лыж, наиболее близкую к своему росту — 169. Мой рост — 164 (или 3 или 5). Ширину также я взяла среднюю из лыж с хорошо обозначенной талией.

Ширина на лицо

Это лыжи Fischer Sbound 98 и, как следует из названия, в самом широком месте они 98 мм. Почти 10 см. Общая геометрия моих лыж — 98-69-88. Параметры, как говорится, огонь! Ой, я же про лыжи…

Было, скажу честно, в какой-то момент желание взять 112. А вот 125, например, точно желания брать не было. И все же пришла к выводу, что с моим небольшим ростом и весом туристические лыжи шире 10 см брать не стоит. Тропить хрупкой девушке на всю группу не пристало, а маневренность у широких лыж все-таки, как мне кажется, хуже. С таким раскладом я лучше возьму в следующем году снегоступы, чо.

Другой отличительной особенностью бэккантрийных лыж является насечка на средней части собственно скользящей части лыжи. Именно она отличает хоть немного туристические лыжи от беговых. Такая насечка уменьшает эффект отката лыж и позволяет подниматься в некоторые, не самые крутые, горы, не прибегая к помощи всяких там елочек и палочек.

Хоба!

У разных фирм-производителей, рисунок и рельефность насечки может отличаться. Считается, что насечка с разным рельефом и рисунком лучше держит. Но тут я ничего не могу сказать, потому что лыжи с насечкой у меня только одни. Пока.

С фирмой, к слову, я тоже определилась не сразу, и читая отзывы, я склонялась к Madshus, а не к Fischer. Решил вопрос опять же вес. Да, Мадшусы, очевидно, круче, стабильнее и, возможно, реально качественнее Фишеров, но Фишера весят меньше, а я свой вес уже обозначала. Я же не наивная чукотская юноша, чтобы предполагать, что мне ни разу не придется тащить по лесу свои же лыжи на себе, чо уж…

Вот так я выбрала сами лыжи и заказала (на Спортмарафоне — не реклама — но там такие же в этом году тоже есть). И приступила к выбору креплений.

Современные крепления для бэккантри во многом напоминают крепления беговых лыж. Они также есть системы SNS и NNN — фирм Salomon и Fischer соответственно. Это полуавтоматические крепления, напоминающие крепления беговых лыж, но встегиваться и выстегиваться нужно вручную. В зимнем походе — это плюс. Ибо автоматы склонны к замерзанию, и ножкой эть может уже не получиться. По-первости я даже на полуавтоматах пару раз допустила замерзание, выстегнувшись и не почистив крепы.

Но вернемся к NNN и SNS, хотя не знаю, стоит ли, ведь SNS Salomon я в продаже не нашла. Хотя они показались мне более удобными, ведь по направлению захлопывания крепежа, достаточно потыкать крепления палочкой. Ну, лыжной палочкой. Понятнее только у Тимура Ахметова, с гиффкой.

А когда ты уже накинул на плечи свой миниатюрный походный рюкзачок с термосом, едой, палаткой, посудой, фотоаппаратом, штативом, кошкой, собакой, диваном, телевизором — ой…  В общем, когда ты уже накинул на плечи свой рюкзачок, достаточно вставить штырь ботинка в желоб и закрыть крепление палкой движением от себя. С NNN такой фокус не пройдет — они закрываются на себя, и палкой их так расслабленно не закроешь. По большому счету это все различия этих двух видов креплений, ну и SNS, как по мне, выглядят надежнее. Но что толку — я их все равно не нашла и купила NNN. ко всему, ботинки по типам креплений не взаимозаменяемы, и значит, если вы взяли крепы SNS, то и боты вам надо брать этой же системы. А их, как оказалось, тоже гораздо меньший выбор.

С ботинками мне, скажу сразу, не повезло. Первые ботинки, которые я заказала (в городе у нас бэккантрийные ботинки появились в наличии только в этом, 2019-м году), оказались мне малы. А ведь я звонила на горячую линию магазина и консультировалась по выбору размера, предварительно измерив ногу в разных местах. Но ботинки выбранного размера очень сильно жали. Ходить в такой обуви нереально, не то что кататься на лыжах. Фирму и магазин я называть не буду, ведь по итогу все закончилось вполне благополучно.  Договориться об обмене я не смогла — только о возврате. Но когда деньги вернулись на мою карту, нужного размера выбранной модели уже не было, и я пошла искать в других местах и других фирм.

Ботинки и крепления NNN

Ботинки, в которых я каталась прошлый сезон, — это бэккакнтрийные ботинки фирмы Rossignol, и в целом они неплохие. Но, вероятно, мне не повезло с конкретной парой. Потому что крепление фиксатора голеностопа давит мне на косточку на правой ноге, а плотно зафиксированный левый ботинок чрезмерно давит на переднюю часть голени левой ноги. Из более, чем 40-километрового похода на Карымшинские источники я вернулась с синяками на указанных местах. Вряд ли у меня ноги настолько кривые. По-хорошему, эти ботинки нужно менять, и я подумываю о том, чтобы все же заказать ту, первую выбранную мной модель, но в нужном мне размере. Не знаю только, смогу ли сделать эту покупку в этом сезоне, ведь стоимость ботинок почти равна моим выплатам по кредиту за рогодачу, но это уже совсем другая история…

В любом случае я планирую походить в этих ботинках, избегая таких глобальных походов, как поход на Карымшинские одним днем. Это, впрочем, не гарантирует того, что я действительно не пойду, ведь этот странный кайф от упоротых лыжных походов действительно ни с чем не сравнится, чо уж…

TOO MUCH ВАЧКАЖЕЦ

Что в действительности ты клеил на ногти в детстве заради сиреневого маникюра? Откуда копыта у суслика? И кто победил в споре геологов – вулкан или прост гора? – эти и другие вопросы больше не будут мучить тебя бессонными ночами после прочтения моей новой (не прошло и полгода! — прошел год!!!) записи на этом чуть было не почившем сайтике.

Да, я наконец-то дописала на сайт про Вачкажец и свои походы в те края. Знаю, времени прошло много, осенью 2018-го я была там на Мабон, зимой – на отгул (или в выходной слазили, чет не помню уже). Но главное – я помню много занимательных фактов про эту местность и имею кое-что о ней рассказать. Надеюсь, вы не утратили интерес к хэштег про #походвокругстолбасночевкойнатридня в моем инстаграм, пока я сражаюсь на амбразуре образования.

Я там, в инстаграм, еще в апрельском отпуске обещала рассказать про Вачкажец, но уже май (зачеркнуто) июнь (зачеркнуто), блин, июль с августом тоже зачеркнуть придется, а я и не чесалась в эту сторону. Сезона жду, не иначе. А сезона можно ждать как у моря погоды, что в наших краях в общем-то актуально, но уж куда продуктивнее хоть иногда брать и делать.

Брать и делать статью на сайт сложнее, чем что-то творить руками, руки зачастую запускают мыслительный процесс, а здесь физика процесса несколько иная. Надо запускаться мыслительно, руки подтянуться уже потом. Мыслительно же мне как-то сложно стало запускаться – интеллектуальная работа дает о себе знать. Вечером хочется просто лежать и тупить. Как офисный планктон.

И я решила начать с просмотра осенних фотографий.

Летом меня, впрочем, эти места и не манят. Мне уж или белое безмолвие подавай, или контрасты северной осени. А уж с фотоаппаратом только осенью и была. С зимнего лыжного похода у меня было только несколько фот с телефона – и те умерли в период сброса до заводских настроек. У меня уже не дроволет, конечно, но фоточки на него не передают в полной мере атмосферу и дух местности, а теперь и вовсе – только вспоминать, чо уж.

Кароч. В местном камчатском сознании бытует убеждение в том, что Вачкажец – ни дать ни взять корякскоэ мэсто силы. Ну или вообще просто – место силы. Экскурсоводы в рупоры несут всякую муть про потоки энергий, зачастую не сильно разбираясь в этом.

Нет-нет, я не претендую на то, что сама в этом разбираюсь. Но тренд этот мне почему-то не нравится. Пресловутое выражение «место силы» стало каким-то уж слишком обиходным. И мало того, что куда ни плюнь – все в место силы попадешь, так еще и места эти стали такими проходными, что силы у них на паломничества попросту и не осталось. Поэтому не ждите, пожалуйста, от моих рассказов всего этого шизотерического. Я просто люблю природу. Люблю мир. И мне хочется верить, что я чувствую его существование, пока снова и снова что-то пронзительно звонкое и в то же время едва уловимое в этом мире глубоко отзывается мне.

Это все, правда, очень сложно объяснить на вербальном уровне, поэтому стоит, пожалуй, по традиции поучить матчасть. Но и здесь с Вачкажцом оказалось не все так просто, как могло бы показаться на первый взгляд.

Потому что по поводу Вачкажца ученые-геологи спорят до сих пор (любят они это дело). Не дает им покоя геологическая история всей этой местности: одни говорят: «да вулкан же был, по-любому», другие – «неее, вы чоооо прост гора». С прост горой тоже не все так прост, потому как она все-таки может оказаться мега древним вулканом в анамнезе, а может, например, следом движения ледника там или тектонических плит. Кто не прогуливал уроки географии, тот, вероятно, помнит про складчатые горы и горы вулканического происхождения (боги, сколько всего у меня вголове, и как умерить сатурацию…). Но геологи говорят, что скальные породы этого природного парка  разбавлены кварцами и опалами, встречаются формы рельефа ледникового происхождения, а значит, это просто гора. А потом сомневаются, чешут в затылке и думают: а мож все-таки вулкан на…

Кароч, непонятно с этим Вачкажцом. Более того, он там вообще как бы и не один. Этот горный массив разделен на три основные части: гора Летняя Поперечная 1417 м, гора Вачкаж(и)цы 1500 м и сам Вачкажец 1556м. Ну, цифры, это если верить Гуглу Всемогущему, потому что я не запоминаю количественные показатели. Гуманитарий я.

Хотя не, вру, кое-какие цифры я знаю. Например, зимой на лыжках мы стартовали с 82-го км. А значит, что все это горное великолепие располагается не так уж и далеко от города. И кто болеет всякими там местами силы, этому факту часто радуются. Радуюсь ли я? Да мне как-то и поф, я на машине.

А вообще мне нужен попугай, который умеет говорить только одну фразу – впрочем, ничего нового. Ну потому что да, впрочем, ничего нового, что мне поф.

А вот места там реально дикие. И если не считать того факта, что все исхожено и кое-где уже даже изгажено (не эндемичной фауной), несмотря на статус природного парка, места нереально дикие.

Ты покрываешь по сути не такой уж и большой километраж (площадь природного памятника чуть превышает 4000 га, для таких объектов это совсем небольшая цифра), но ощущение оторванности от цивилизации не покидает тебя с того момента, как ты теряешь из виду газопровод.

Может быть, именно это ощущение внезапной дикости и закрытости местности, неоднозначность теорий происхождения и породило представление о ней как о какой-то тайной, скрытой.

Хотя скрытость этой местности проявляется еще кое в чем, более материальном, чем просто ощущения, — в эндемичности местной флоры. Нет, не всей, разумеется, флоры.

Из занесенных в Красную книгу растений здесь можно встретить Венерин башмачок Ятабе   и два супер-пупер папоротника — костенец зеленый (хз, почему его на карте на камчатке не отображают, повыдрали уже что ли) и лунокучник крылатый. Лунокучник вообще звучит задорно, хотя сам он не такой уж и задорный – может вогнать в лютый кашель в период разбрасывания спор (или чем он там сеется) с обратной стороны листьев. Еще поиск информации о цветуях Вачкажца (окей, гугл) выдает герань волосистоцветковую . Это вообще из серии «попробуй прочитать вслух с первого раза», а потом сходи по ссылке и пойми, что именно ее лепестки ты клеил на ногти в детстве понтов ради, взрослого маникюра для. Поэтому надо переходить на новый уровень и выговаривать «пальчатокоренник остистый», который вообще промежду прочим является орхидеей, так, на минуточку. А вот коптис трехлистный это тебе не хухры-мухры, а лекартственное растение, хотя мы, местные, знаем этот цветуечек как ветренницу или камчатский подснежник. Вот так-то!

Ну рододендрон золотистый – практически визитная карточка камчатских горных пэйзажей – это вообще святоэ. И, как и любой святой, рододендрон в своей кельице хранит некоторые тайны, а именно – диалектные локализованные названия «коряцкая трава» и «пьяная трава», что как бэ намекает… на ядовитость растения. Ну вы поняли, да? Так что рябчик камчатский в свете открывшихся тайн даже тем, что он черная саранка, как-то не сильно настораживает.  И если вы думаете, что мне уже надоело гуглить, то вы ошибаетесь, потому что в районе Вачкажца растут еще подбел многолистный, седмичник европейский (он же арктический, он же троечница – что происходит вообще в этой ботанике???) сиверсия пятилепестная, которая тоже часто маяччит на фоточках, приткнувшись между  скал, лиановидный княжик охотский, голубика и жимолость Шамиссо (сами загуглите?), рябина бузинолистная и – attention! – шиповник тупоушковый. Тупоушковый, Карл! В общем, фиалка после этого всего как-то уже и норм.

Еще веселее все обстоит с фауной, потому что гуглить копытного лемминга мне было уже заранее смешно, особенно учитывая, что это сусел, евражка, которую только ленивый не фоткал и орехами не бомбил. Но копытный! Откуда евраган копытный вообще???

Вселенская загадка наличия копыт у суслика покоя мне не дала, и выяснилось, что копытные лемминги от некопытных отличаются тем, что коготки на лапках у копытных ближе к зиме разрастаются и становятся широкими (все хотят ходить по снегу и не проваливаться), к тому же эти разросшиеся коготки еще и раздвоены на концах. Так что леммингов этих можно было вообще парнокопытными называть, но тогда ступор был бы у обывателя вообще лютый. Чувак, кстати, тоже в красной книге, но с тарбаганом ему не сравниться, пусть хоть реальные копытища отрастит.

В общем, после копыт у суслика писать про медведя как-то уже и неинтересно, хотя в осенний поход мы побегали и за ним, и от него – все прелести жизни, как говорится. Бегали осенью, зимой эта опция недоступна.

В осеннем походе медведя высматривали от самого озера – именно там услышали мы спецефичный медвежий рев, донесшийся откуда-то с гор. Особо зоркие узрели мамана с медвежонком в бинокль. Я к этой категории не отношусь, поэтому пялила в бинокль со всей вселенской тупостью – медведи были в другой стороне.

Ну ничего, — решила я, — че я медвежак не видела что ли? Да один мой знакомый одного вообще, простите, обрыгал. Хотя да, я отвлеклась.

В общем, в бинокль я ревущую медведицу не увидела. Мы перекусили на озере и двинулись в цирк. Цирк с медведями. Кто туда кого только ни подставляет в этот цирк. А он, собственно, не имеет к указанному заведению никакого прямого отношения, кроме формы древнеримского амфитеатра. Кар или горный цирк представляет собой горный рельеф в виде естественного чашеобразного углубления. Мягко говоря, углубления.

Горные цирки имеют крутые, часто отвесные и сыпучие задние и боковые стенки, из-за этого многие думают, что они – бывшие жерла вулканов, но это не так. Образование каров начинается с накопления больших масс снега воронках ручьев, которые под действием морозного выветривания превращаются в, так сказать, подготовительные – нивальные кары. У этих подготовительных цирков днище наклонено как бы наружу и не ограничено «порограми», потому что ледниковые массы еще не сходили толпами по ложу кара и не выпахивали ограничивающие со внешней стороны пороги — ригели. Вот. Надо было в геологию податься, чо.

Поскольку в цирках накапливается снег и туда же сходят ледниковые массы с боковых стенок, часто дно цирков заполнено водой, и через ложбины ригеля из этих сезонных озер вниз по склону вытекают ручьи. Часто – это один постоянный ручей и несколько сезонных, которые быстро иссякают. Сейчас в одном из Цирков Вачкажца есть небольшое ледниковое озеро Тахколочь, из которого, образуя каскады водопадов, между г. Летней Поперечной и г. Вачкажец бежит одноименная река, ниже впадающая в реку Плотникова.

И в этом смысле один из вариантов перевода с коренных наречий названия «уачкагач» вполне себе точно отражает суть происходящего. Потому что переводится как «текущий с каменной стены». Правда, там тоже, говорят, несколько версий, но я вообще про медведя начинала рассказывать.

Так вот на озере внизу высмотреть медведицу мне не удалось, и мы двинулись дальше – вверх, через левый цирк. Пока лезли по камням и фотографировались, про медвежьи дела как-то и забылось. Вспоминаться стало, когда перед последним подъемом спускаешься в долину с обильной растительнустью и ступаешь на тропу, густо удобренную тем самым – медвежьим гуамном. Истина где-то рядом, и ее мохнатая задница не преминула себя обозначить продуктами жизнедеятельности.

Медведя высматривали все: кто-то из страха, кто-то из любопытства. Пару раз народ с фотоаппаратами устремлялся куда-то бегом, но каждый раз давали отбой, мол, нифига – не медведь.

Вид на хищника открылся аккурат перед подъемом в верхний цирк. Медвежака неспешно прогуливался вдоль спускавшегося из кара ручья и, кажется, даже не поглядывал на собравшуюся на камнях толпу двуногих. В целом – это нормальное поведение дикого медведя. На самом деле они не склонны атаковать при первой же встрече с человеком, да к тому же близоруки.

Но паника в людской толпе нескольких собравшихся у камней групп ощущалась отчетливо. Народ, скопившейся на последних перед медведем камнях, торчал из расщелин не хуже вахабитов в горах Афганистана.

Мы же, несколько человек, стояли и фотографировали зверя настолько близко, насколько позволяли валуны, ручей и зум камер. Миша реально был достаточно далеко. Но шерсть его лоснилась на солнце, он вальяжно шел в сторону подъема, где рассчитывал протрясти кусты на предмет пропитания. Кто-то ускорил медведя дроном, и мы поползли в гору. Медведь, как выяснилось, тоже пополз, только с другой стороны.

Пополз он с кайфовой стороны- в кустах рябины. Поэтому, наверное, и не спешил. Ягодки там с кустов ссасывал, лакомился. Так что люди поднялись в цирк быстрее хищника и даже не думали о его скором появлении, когда сидели и переводили дыхание от крутого подъема по неустойчивым камушкам аккурат вдоль сбегающей из кара реки.

Но медведь — дело внезапное, и особо чувствительные с воплем бросились врассыпную, когда мишак — походу также внезапно для себя — вышел прямо в толпу запыхавшихся туристов. Афига мише добавила сигнальная ракета, погнавшая его прямиком в озеро на дне кара. Всем надо было освежиться.

Собственно, на этом можно было и окончить и без того уже не короткий рассказ про Вачкажец. Видимо, он вызревал так долго — от Мабона до Мабона, чтобы собрать в себя все то, что не сложилось бы ни год, ни полгода, ни три месяца назад. Ведь суть Мабона в колесе года — это сбор урожая. Это те плоды, которые тебе принесла твоя работа за год. И уж каков был твой год, таков и будет твой урожай.

Наверное, и мой год был таким же насыщенным, как эта запись: в нем было много матчасти, много впечатлений — за какими-то я бежала сама, были и такие, когда бежать хотелось от; было много работы — подъемов и спусков — как раз как в походе по Вачкажцам, когда ты исследуешь рельеф уставшими ногами, а в конце, разгоряченный, форсируешь босиком ледяную реку и выходишь к гремящему непокорной энергией, рвущейся с гор, водопаду.

И ведь действительно, глубже всего и ближе всего я ощущаю именно Мабон — день осеннего равноденствия. Именно он для меня служит рубежом года. Чуть менее — Самайн и Йоль. Но это уже другая история. Ведь сегодня, когда день равен ночи и ночь равна дню, я провожаю свой год, начавшийся ровно 12 месяцев назад на Вачкажце. И пусть сегодня я не там, а дома за компьютером, гештальт закрылся, а Колесо года завершило свой полный оборот. Чуть выждать — и из-под темного неба выкатится новый день и новое старое колесо покатится по миру осенними красками и шуршащей под ногами листвой. А там и иней, там и снег, короткие зимние ночи, свечи Самайна, шаги Йольского кота, теплый ветер Имболка, яркий желток Остары, разноцветные ленты в венке Бельтайна, зеленый зенит Лета на Литу, первый хлеб Лугнасада и опять — золотой и натруженный Мабон…

Золотой и натруженный Мабон, когда ты снова и снова взбираешься на гору, чтобы осмотреть путь Колеса года, и стоя там, вдыхаешь сладкий запах преющих листьев и пряного пота самой Земли, неспешно дарующей тебе охристые и плотные плоды ваших совместных трудов.

И в этом ты весь. Мабон.

Магия утра (с)

Думала, уже и не расскажу про рассвет на океане, который довелось мне встретить в свой 32й день рождения. Вроде как  и повод прошел — хвастаться прошедшей днюхой как-то некомильфо. Да и текст особо не складывался. Не шел.

Вернулась я к этой идее, когда поняла, что буквально на днях-то у нас Остара — день весеннего равноденствия.

Обычно именно 20-21 марта я организовывала себе встречу рассвета, благо, он смещается к этому времени на приемлемые часы. Но из-за амбразуры образования планы мои личные к трудовыебудням имеют слабое отношение, рассвет на Остару я встречаю в сборах и пути на работу. Замечаю, выходя из дома, как розовеет небо, и как персиковыми оттенками в лучах восходящего солнца играют заснеженные борозды Вилючинского вулкана на противоположной стороне бухты. Подумываю иной раз, захватить с собой фотоаппарат, но все как-то не до этого – то квартальные отчеты по нацпроектам, то федеральные конкурсы. Как же скучно я живу.

А на день рождения мне выдали отгул — получи и распишись, как ни как имеешь право.Идея встретить рассвет дня рождения на океане пришла ко мне не сразу. Февраль выдался холодный, морозить сопли в семь утра за 5 километров от теплого жилища – сомнительная идея. Но как-то и #походвокругстолбасночевкойнатридня меня подзатянул, и мужа поставили на 21е дежурным, и с длительным походиком на весь день тоже не сложилось.

Надо идти на рассвет — решила я.

Ну и чтобы уж наверняка не упустить момент, собрала лыжи, чай, шоколадку, фотоаппарат и штатив. Селфи спасет мир — не иначе. Ребенка отправила в школу на автобусе — я жмать, мать ехидна, второго закинула по пути в детский сад и стартанула.

Оказалось, мой расчет стопроцентно оправдался – вышла к берегу океана я аккурат в момент, когда яркий солнечный диск поднимался над горизонтом. Это было так быстро и плавно одновременно, что фотографировать просто не хотелось – хотелось наблюдать эти растянутые секунды восприятия рассвета как некоего внечеловеческого таинства. Движение Солнца и Земли повторялось рассвет за рассветом и закат за закатом миллионы, миллиарды и какие там еще числа лет до нас – и будет неизмеримое количество раз повторяться после. Само существование личного человеческого сознания, наблюдающего эту вечную закономерность, кажется в такие моменты неправдоподобным, немыслимым, несущественным. И все же оно существует, это личное сознание, и более того – существует конкретно в этот момент, в этом пресловутом «здесь-и-сейчас». Этот гештальтистский феномен вообще сложно объяснить. Так что я не буду, пожалуй, дальше заморачиваться и пытаться объяснить.

Когда солнце было уже выше воды и движение его замедлилось (или время пошло в моем сознании своим чередом), я все-таки решила, что надо расчехлить фотоаппарат со штативом и попробовать тот самый великий и незаменимый для одиноких рейнджеров автоспуск. Но не тут-то было!

Утренний колотун он на то и колотун, чтобы тех самых рейнджеров испытывать на прочность. И их технику заодно, кстати. В общем установить штатив мне удалось с большим трудом – пальцам было оооочень холодно, и автоспуск на моем nikon d 5200 почему-то не сработал. Я попробовала еще записать несколько видосиков, чтобы у меня был настоящий клип про день рождения на океане, но жидкокристаллический экран и без холодрыги изрядно сажает батарею камеры, а в сочетании с легким февральским дубачком аккумулятор мой как-то быстро впал в анабиоз.

Впрочем, кто помнит мои сторисы, тот должен знать, что селфачок денрожденский все-таки был. А все потому, что я успешно откопала в бытность своих приключений в распадке huawei nova 3, который собственно и спас положение с фотогргафиями.

Но то фото, которое сопровождает эту историю, все-таки было сделано на фотоаппарат и, к сожалению, не в адекватной экспозиции. Слишком холодно было мне думать над настройками, и в чем-то я ошиблась. Формат raw и фотошоп, конечно, позволили мне несколько довести его до ума, но все-таки оно не совсем передает то состояние света и воздуха, которое я хотела передать.

На этом, собственно, можно было бы и закончить. Потому что обратно я шла против ветра. Против сильного холодного февральского ветра в девять утра. Но это уже не важно, ведь я встретила свой день рождения так, как действительно хотела это сделать, а не так, как это принято стало делать — шумно и напоказ. Все это мне как-то с годами не комфортно, не отзывается, не могу наделить смыслом. Это, конечно, мои собственные тараканы в голове, и кому-то другому безудержное веселье в деть рождения может оказаться еще и более ресурсным, чем мне мое одиночество. Пусть. Пусть люди выбирают, как встречать свой главный рассвет года сердцем, а не социальными установками и масками души.

Пожалуй, все эти мысли даже больше подходят к дням Остары, чем к тому, уже прошедшему моему дню рождения. Надо, конечно, и про саму остару будет рассказать, но теперь уж не знаю, когда сподоблюсь

Лыжи с приключениями

Вообще-то я хотела опробовать свои новые туристические лыжи fischer sbound 98 (кстати, можете посмотреть обзор на спортмарафоне), комплектация которых уже подкинула мне приключений (пара постов про ботинки в инстаграме точно была), но кажется, к этим лыжам в комплект шли не крепления, а приключения.

Времени на лыжный тест мне выделили два часа, которые дети были бы под присмотром, поэтому я уже знала, что до океана не дойду и решила пошарахаться в леске по горам в над Приливным озером в сторону Анличанки. Привет деду-краеведу, если кто читал инстаграм.

Набрала термос чая, нашла теплые перчи, даже селфи-палку взяла. Это, наверное, и было дурное предзнаменование, #чоуж.

Фотографировала мало: в месте старта перед тем, как пристегиваться к лыжам, да по пути что-то невнятное вышло. Думаю, дойду до распадка, чай буду пить, там и фотканусь. Так я в общем-то и сделала… ну, или почти так.

До распадка я дошла. На спуске в распадок затишье. Теплынь. Ветра нет, солнышко уже практически по-весеннему светит. Стою — любуюсь. Ну, — думаю, — селфак запилить, пока на горе, воооон к тому дереву спуститься, посидеть на нем, чаи погонять и в обраточку. Хорошая идея же ну.

Неспешно снимаю рюкзак, достаю селфи-палку, фоткаюсь пару раз. Разбираю все это дело. Машинально сую телефон в карман, а палку в рюкзак. Накидываю рюкзич и начинаю спуск.

На туристических без лыжни среди деревьев непривычно. А тут еще слышу — где-то прям над ухом дятел дерево долбит.

Ну фиг бы с этим дятлом! Ан нет — надо же вертеть башкой на 360 градусов в поисках маленькой птички с красной головкой, которая вообще против света с деревом, которое долбит, сливается!

Дятел свалил. Я шмякнулась. В какой именно момент телефон выпал в снег и каким именно местом я его туда утромбовала, я, признаюсь, не заметила. Я вообще этот факт обнаружила уже когда до дерева дошла и решила сторисов позаписывать лыжно-походных. Ну, у меня висит же там этот Федор Конюхов и его #ачедомаделать…

Че делать, че делать? Телефон искать!

Исползала я весь склон от спуска до дерева — нет телефона. Думала уже, мож, по насту в распадок укатил. Ворон, вверху угорающих, поспрашивала — молчат. Даже ржать перестали. Ну, думаю: капец тут у духов местности такса за посещение. Поползала еще немного, поразгребала снег, вернуть попросила, еще поползала…

А время-то идет. И я не знаю, который час. По прикидкам, часов 12 должно быть, а значит, надо прощаться с телефончиком и домой отчаливать. Ну, пусть деревья там гуглят теперь и в инстаграмчике сидят, насколько им на это зарядки хватит че теперь.

Скатилась я по снегоходному следу быстро, домой вернулась нерадостная. Лыжи-то затестила, прешь на них по пересеченке дай боже, но вот осадочек-то остался…

В общем подключила я детей к мультикам и отправилась в обратный путь, правда, уже вместе с мужем, потому что он сказал, что глупо было не найти телефон в радиусе трех метров. Да и вызов проходил, деревья трубку не брали только, гуглили наверн.

Добежала я туда на туристических быстро. Насечка держит неплохо, назад так люто, как на беговых не катишься. Ну и давай опять ползать, только теперь вдвоем, а че делать, кому сейчас легко. Звонить пробовали, но у меня телефон практически всегда на беззвучном, да и в распадке мегафон не берет, как выяснилось.

Это история со счастливым концом, хэппиэнд, как говорится. Телефон я нашла там, где шмякнулась, что логично. Непонятно только, почему я его сразу не нашла. Это духи местности таким макаром над двуногими развлекаются — не иначе, да и двуногим покупать лыжи без приключений было бы уж совсем скучно.

Так и живем. Поэтому сегодня хохма, а обзор новых лыж в другой раз. Я тогда, наверное, все-таки фотоаппарат возьму. Ну, шоб наверняка…

Бочковые огурцы и научная логика

Размышляю о бочковых огурцах.

Скажете, что-то ты, Катька, сегодня мелко, приземлено мыслишь. Где твой размах? Где широта научных взглядов? Где трансценденция в конце-то концов?

И какое слово мощное отписала после огурцов-то – трансценденция. Вёрд, между прочим, его не знает, равно как и свое название на русском.

Так вот о русском.

Об огурцах.

За бочковые огурцы я могу родину продать.

Хотя это, конечно, гипербола. Только не математическая гипербола – функция  «разность квадрата икс, деленного на квадрат а, и квадрата игрек, деленного на квадрат б, равная единице»  — а гипербола литературная. Троп.

Дивлюсь собственным познаниям.

Ну а как же! Вот вам и обещанная широта научных взглядов.

Наука, надо сказать, способна помыслить даже бочковые огурцы. Наверное.

Не знаю только, будет ли наука заниматься подобной ерундой. Разве что так, на досуге.

Ведь наука – дама настолько занятая, что досуг ее едва ли мыслим ею самой. Куда уж там огурцы!

А ведь зря!

Бочковые огурцы приложимы к совершенно различным видам наук и их направлениям.

География может помыслить бочковые огурцы как  обусловленный расселением славянских народов территориальный феномен пищевой промышленности.

Физика может помыслить бочковые огурцы как явление накопления какой-либо энергии в процессе диффузии овоща и соленого раствора и ее – энергии то есть – высвобождения при взрыве бочки с огурцами, ежели технология  имела погрешности на любом из этапов консервирования.

Химия не может не мыслить о бочковых огурцах, поскольку процесс взаимодействия органических и минеральных элементов в универсальном растворителе – воде – это как раз ее проблематика. Химическая.

Биология будет мыслить преимущественно об огурце как об однолетнем травянистом растении семейства тыквенных рода огурца соответствующего вида и сорта, плоды которого используются в пищу в сыром и соленом (как раз наши бочковые) виде. Взаимодействие его с соленым раствором биология по праву оставит химии, а проблему высвобождающейся при этом энергии – физике.

Сложно описать, да и представить в общем-то, как бы помыслила бочковые огурцы астрономия. Но сложно – не значит не возможно. Так что оставим допущение, что астрономия бочковые огурцы тем или иным образом мыслит.

Тяжелее помыслить бочковые абстрактным наукам – социологии, психологии, философии.

Сложность абстракции бочкового огурца состоит как раз в его предметности, материальности и реальности. Иногда вполне даже объективной.

Привыкшие мыслить абстрактными понятиями и задаваться экзистенциальными проблемами данные науки оказываются бессильными перед идеей бочкового огурца и попросту вычеркивают ее из своей проблематики.

Этим вычеркиванием они лишают нас, рядовых читателей и научных работников, новых, возможно, революционных данных о бочковых огурцах. Что, кстати, серьезно тормозит развитие науки.

Из чего можно заключить, что комплексный и многогранный подход всех научных направлений объективно необходим, если человеческая цивилизация все еще не отказалась от идеи проникнуть в суть мирового процесса.

К аналогичному выводу можно прийти, приняв за объект исследования не только огурцы, бочковые, консервированные, либо свежие, но и любое заурядное и экстраординарное явление объективной действительности.

Подобными обобщениями и ценна, собственно, научная логика, в которой все меньше и меньше места остается простому смеху и даже едва заметной улыбке. 

С ужасом представляю себе секцию юморологии в заключение апрельской научной конференции. В. опять будет просить меня выступить с докладом.

Перечитав написанное, начинаю думать выступить именно об огурцах. То-то будет!

17.12.09

Прошу уволить меня по причине смерти…

Картинка взята отсюда

8.5.2010

Ну вот, опять белый потолок, свет, апельсины на тумбочке…

— Ты очнулась!

Медленно открываю глаза, накаченные лекарствами веки не слушаются, сознание медленно нащупывает руки и ноги под одеялом. Пока еще под одеялом. Пока еще сознание.

Блуждающее, оно вдруг невнятно видит его – Вита.

Вит – он же Виталий Андреевич – мой хороший… или как сказать… неплохой знакомый. Коллега. Догадываюсь, что я  ему нравлюсь, тем, должно быть, противнее ему здесь сидеть.

— Ты очнулась… — еще раз, но уже не так радостно повторяет Вит.

Молча рассматриваю его. Вид у него удрученный, пришибленный. Светлые волосы растрепаны, блестящие очки перекошены. И где же, спрашивается, наш педантичный Вит? Где гроза студентов, самоуверенный, аутентичный, расслабленный Вит? Как мгновенно лишился бы он своего авторитета, увидь его таким хотя бы один студент факультета… Боже мой, бедный Вит, какой ты все-таки ранимый!

— Ты очнулась, — снова повторяет он почти вопросительно.

Ловлю себя на мысли, что нужно ему ответить, иначе он сведет меня с ума этим недоуменным повторением, но губы, как и веки, слабо желают подчиняться мне.

Мне…

Кому – мне? Где локализовано, в конце концов, это несчастное «мне»? И как коряво теряет свою звучность и значимость личное местоимение «я» в этом не-помню-каком падеже…

— Вит, «мне» — это какой падеж? – невнятно лепечу я и понимаю, что «морожу глупость».

«Морозить глупость» — наше университетское идиоматическое выражение, обретшее свою семантическую законченность на одной из конференций, где председатель комиссии (к слову, филолог) громогласно заявила: «Прекратите морозить глупости, товарищ докладчик, и переходите к существу вопроса!»

— Что ты говоришь? Куда пойдешь? Или кто, я? Я никуда… — переспрашивает меня внутренне переполошенный Вит.

Ну вот, мой несчастный «падеж»… Стал глаголом…

— Никуда, — произношу я и молчу.

— Так ты очнулась или нет? – уточняет Вит, пряча невольную робкую улыбку. В его голубых глазах светится жизнь. А в моих?

Я навязчиво думаю о том, что ни разу не видела его без очков, этого старомодного стеклянного барьера между глазами собеседников. Я тоже ношу очки. Итого, между нами два оптических барьера. Преломляют ли они наше сознание?

Господи, о чем я думаю!

В отделении интенсивной терапии, а я догадываюсь, что нахожусь именно в нем, мысли отличаются особой странностью и прилипчивой экзистенциальной направленностью. Они, вероятно, самопроизвольно интегрируются из потока сознания, утяжеленного теоретическими знаниями по философии, психологии, филологии и прочим дисциплинам, витающим в университетском воздухе практически материально.

— Я просто спала, — говорю я Виту уже более уверенно. Улыбка на его несколько пухлых губах тоже приобретает уверенность. Не люблю такие губы у мужчин. Женские какие-то… — Я вас всех сильно перепугала, да? – спрашиваю я, пытаясь приподняться на подушках. И какие это все-таки банально-больничные движения!

— Да нет… — смущается Вит и отводит глаза. Врет. Больным всегда врут.

— Вит, — произношу я неуверенно, — можно тебя попросить? – Он смотрит на меня сквозь свои вечные очки. – Сними очки, а… А то умру, и так и не увижу тебя без очков… — договариваю я и чувствую, как горячая слеза соскальзывает на щеку. Глаза Вита сереют.

Полгода назад мне поставили диагноз – рак. Третья стадия.

Но я все-таки думаю, что это была ошибка.

Потому что я так думаю, я никому, кроме мужа и подруги, об этом не говорила. Зачем их лишний раз будоражить? Вот скоро придут мои анализы, и выяснится, что никакого краба нет, а есть послеоперационные осложнения или вовсе гастрит. Говорят ведь, что он проявляется порой самым неожиданным образом.

Я даже слово «рак» не говорю, «крабом» заменяю. В крабе мяса больше…

А то, как скажешь этого «краба» на работе, так откроется паломничество кудахтающих утешителей, уверяющих в силе характера и любви к жизни, да боящихся тебе в глаза взглянуть, хоть на секунду, как будто ты их всех разом одним взглядом, аки медуза-Горгона, в камень-то и превратишь. А за глаза будут сокрушаться о том, как мужу моему не повезло, и какой это, наверное, для него удар. И проходя мимо, провожать будут глазами так, как будто я гробик на веревочке за собою тащу, как мальчишка грузовичок.

Фу, противно!

А то еще и увольняться придется, потому как им, поди, невмоготу будет работать с живым трупом. Пока еще живым. И смерть моими глазами на них на всех поглядывать будет. Ага…

Заставят в «кадрах» писать заявление по форме «прошу уволить меня по причине надвигающейся смерти». Красив звучит, ничего не скажешь!

Хотя нет… Что-то не так… «Надвигающейся» лишнее. – «Прошу уволить меня по причине смерти».

— О чем ты думала, дорогая? – заходит, целует меня и кидает апельсины на тумбочку моя подруга, заведующая нашей кафедрой Карина Петровна Катс.

Ее фамилию все пишут через «ц», и Вит говорит, что пора бы уже легализовать эту двойственность написания фамилии Карины Петровны, объясняющуюся какими-то транскрипционными что ли особенностями. С филологами вообще нелегко общаться…

Карина Петровна подвигает стул ближе к кровати и повторяет свой вопрос:

— Так о чем ты думала?

— Полагаю, тебе лучше не знать… — протягиваю я и уже увереннее поднимаюсь на подушках.

В ее красного отлива волосах путается солнечный свет, пробивающийся сквозь полузакрытые жалюзи, и рыжит их.

Карина Петровна у нас и без помощи света яркая женщина. В чем-то я даже завидую ей, хотя она и кажется иногда какой-то искусственной со своими синющими контактными линзами.

Когда студенты-первокурсники слышат фио «Ка[ц] Карина Петровна», их воображение в подавляющем большинстве случаев рисует пожилую полнеющую женщину в мешковатом шифоновом костюме и обуви без каблуков а-ля «прощай, молодость». Тем ярче переживают они собственное удивление при виде нашей высокой и статной Карины Петровны с красноватого отлива волосами, синющими линзами и каждый день новыми туфлями.

Ее туфли оккупировали уже не только законное место под ее рабочим столом, но также и под моим, и, вероятно, под чьим-либо еще. В принципе, это даже мило…

— Так ты не скажешь мне, о чем ты все-таки думала? – в очередной раз переспрашивает Карина Петровна, и я отвечаю, что думала о делопроизводителях.

Интересно, — думала я, — как они оформляют смерть в своих учетных документах. Вот если, например, человек умер, не предупредив, неожиданно, не написав наперед заявление, его же как-то надо «снять с кадрового учета организации» или как там они говорят…

— Вывести из штата, — поправляет меня Карина Петровна, — кадрового состава…

— Не суть, — отвечаю я и жду ее комментария, которого не следует.

Ох уж эта пресловутая тактика молчания! Представляю, каким идиотом чувствует себя клиент, когда тупо ждет вопросов психолога, а тот нарочито молчит. Но самый парадокс состоит в том, что эта тактика работает, и клиент (в данном случае, похоже, — я) начинает говорить.

— Еще я придумала технику по работе с адаптацией студентов к вузу, — рассказываю я. – Полагаю, это бред, но диагностически-юмористический результат обеспечен.

Карина Петровна с интересом смотрит  на меня. С тех пор, как ввели этот бред про адаптацию, мы хватаемся за самые необычные идеи, чтобы не заниматься рутинным «давайте познакомимся и по кругу назовем свои имена». Поскольку Карина Петровна продолжает нарочито молчать, рассказываю.

Идея состоит в том, что перед тем, как читать лекции, первокурсников собирают потоком и знакомят со списком сотрудников ведущей кафедры. После чего им раздают бумагу и карандаши (думаю, простых будет достаточно) и просят нарисовать портрет наиболее запомнившегося преподавателя таким, каким тот его представляет. Потом преподаватели выходят, представляются, получают портреты и могут идти смеяться на кафедру.

— Забавно, — отмечает Карина Петровна, — нестандартно, но я не согласна… Это тебе все равно, ты, возможно даже, скоро умрешь, а мне еще работать, а вдруг они меня старухой нарисуют?

Я смеюсь, смеюсь по-настоящему. Потому что меня отчего-то не бесит упоминание Карины Петровны о моей возможной смерти. Она знает про краба и также нарочито, как и молчит, напоминает мне о нем. Порой я думаю, что она прибегает к парадоксальной интенции. Ну да бог с ними с обеими, с Кариной и с интенцией.

— Лёля, я принес тебе презент! – выдавливает из себя улыбку муж и кидает на тумбочку пакет с апельсинами.

Эти оранжевые шары определенно начинают меня раздражать, и не столько потому, что я ненавижу апельсины, а потому, что все знают, что я их ненавижу, но несут тоннами. А все больничные стереотипы!

— Ну ты-то мог и не тащить мне апельсины, — не сдерживаюсь я, — все-таки за четыре года, наверное, узнал, что я их терпеть не могу…

Знаю, что обижаю его, но ничего не могу с собой поделать. Если бы только он не принес апельсины…

Хотя… Я не уверена, что не сорвалась бы в любом другом случае.

Муж мой, слава небесам, не научный сотрудник, у него свое дело, он, как говорится, коммерсант и сам себе хозяин, что делает его в какой-то степени еще более привлекательным, чем он есть. Он садится напротив меня и, взяв за руку, не находится, что сказать. Его коммерческая уверенность мигом покидает его, и он становится едва ли не более растерянным, чем Вит.

Слегка вьющиеся волосы его как будто распрямляются и несколько скрывают глаза. Мы давно отводим глаза друг от друга, и краб этот процесс обострил.

Два года назад у нас чуть было не появился ребенок, хотя оборот «чуть было не» все-таки к нашей ситуации слабо применим. Беременность была внематочная, удаляли вместе с трубой. С тех пор никак.

Он нырнул в коммерцию, дела пошли в гору, я – в науку. А вот теперь еще и это… Куда сейчас нырять-то?

Пришли мои анализы.

Рак.

Нет, я не верю. Мое сознание амбивалентно двойственно: оно знает правду и не знает ее, оно читает слова и не понимает их, оно рисует смерть и перечеркивает ее. Оно кружится в вихре памяти, и события жизни уже начинают представать передо мной во всей своей яркости. Дом, раннее утро, мама на кухне с котом и сестрой пьют чай, а меня не зовут, потому что думают, я еще сплю. Причал, полдень, отец спускается с трапа корабля, и мы с сестрой бежим ему навстречу, но матросы не пускают нас. Детский сад, и мальчишка отбирает у меня синий мяч, а я реву, реву. Школа, и я не могу ответить у доски, потому что вместо того, чтобы учить таблицу умножения, я каталась на санках с горы. Хватит! Не надо! Я больше не могу! Я еще не готова! Я не хочу!

Карина Петровна в спортивном костюме помогает мне собрать вещи, разбросанные по палате.

— Что ты вчера делала, тут, бесстыдница? – спрашивает она улыбаясь, но я чувствую горечь ее улыбки. Она уже не может шутить словом «смерть», как еще несколько дней назад. Ее глаза, серые без линз, убегают от моего взгляда.

— Так, выгоняла Вита, — отвечаю я, и мне становится стыдно за свое вчерашнее поведение.

— Я слышал, тебя переводят в какое-то другое отделение, — неуверенно сказал Вит, отдав мне свой кусок торта.

— Да, пустая формальность, — ответила я.

— Не пустая, — возразил Вит.

— О, да! Ты, конечно, лучше знаешь! – возмутилась я, отставляя торт. Помню, я с радостью метнула бы этот торт ему прямо в его дурацкие очки, которые он никогда не снимает.

Он замялся. Голос у меня сильный, низковатый для женщины, и иногда мне трудно его контролировать.

— Может, ты все-таки расскажешь мне, чтобы я лучше знал? – выдавил Вит, пересилив свой испуг и робость. Я читала робость в его глазах с того дня, как отошла от обезболивающего в этой палате и увидела перед собой его, пришибленного, как я тогда его описала и рассеянного.

Да, его жизненный опыт не настолько богат общением с тяжело больными людьми, он мало времени проводил в больницах, почти никогда никого не навещал, и не знает, как себя вести. Но именно это и злит. Раз не знает, зачем ходит? Зачем он вообще мне нужен тут, такой здоровый, голубоглазый и растерянный?

Не помню, что я сказала ему тогда, но смысл, надо полагать, был именно этот.

С какой стати я бы рассказывала ему? Он мне никто, так, неплохой знакомый, коллега.

Больше всего на свете мне хотелось тогда, чтобы он ушел и больше никогда бы не возвращался, не искал меня, не спрашивал обо мне, не пытался найти моих следов и никогда бы не пришел на мою могилу. Даже мимо не прошел бы.

Я швырнула в него какие-то вещи, и он, не выдержав, бросился вон из палаты. Чертыхнувшись пару-тройку раз я попросила сделать мне укол и уснула. А утром пришла Карина Петровна помогать мне собираться, потому что у мужа совещание.

— А зачем ты его выгнала? – спросила Карина, подняв что-то с пола.

— Кого? – притворившись, что не понимаю о чем речь, ответила я.

— Вита, кого же еще…

Я почувствовала, что ненависть к нему снова накрывает меня, и я побоялась быть резкой с подругой, попавшейся под горячую руку. Впрочем, она бы поняла. Наверное, поняла.

— Карин, — вздохнула я, справляясь с напряжением, — я не знаю, что со мной… Точнее, я знаю, но я не понимаю… То есть я понимаю, как оно должно быть, но я не знаю…

В общем, ничего путного я объяснить ей не смогла, потому что столкнулась с парадоксом, занимающим меня и по сей день.

В свое время, в бытность свою молоденькой студенткой, хватающейся за непосильные темы, я наткнулась на описание стадий умирания, прочла и, посчитав их абсолютной ересью, отложила в сторону и забыла к чертовой матери. Но память человека, будучи продуктом его же сознания, функционирует по тому же принципу символизма, что и последнее. И тот неявный намек о том, что я это знаю, мучил меня своей экзистенциальной навязчивостью и недосказанностью. Я так и не смогла их вспомнить.

— Ты ищешь то, — тихо проговорила Карина Петровна, — чем давно обладаешь, ты ищешь себя, но отчаянно не хочешь принимать этого, потому что ты и твоя болезнь – одно и то же, по крайней мере, на данном этапе. А избавиться от чего-то, отрицая это – невозможно, и ты сама это прекрасно знаешь, иначе грош тебе цена как специалисту, — договорила она, и больше к этой теме не возвращалась. Зато вернулась к другой, когда мы уже располагались в палате онкологического диспансера.

— Я не могу тебе больше врать, — сказала она, раскладывая мои вещи.

Ненавижу, когда моими вещами кто-то занимается. Как будто я сама не в состоянии разложить некоторое количество предметов по некоторому количеству строго отведенных для них мест. Такое ощущение, что меня самой уже нет, я уже умерла, меня уже отпели и похоронили, попили водки в мою честь, обплакали и обсмеяли, да только вещи поубирать забыли. Вот и убирают теперь…

Глупо, конечно, знаю, что на самом деле это не так, что на самом деле они заботятся обо мне, помогают, берегут меня. Но какого черта? Разве я просила их об этом? Разве я прошу ходить на цыпочках, когда сплю? Разве я прошу забирать у меня из рук сумку, когда перехожу из больницы в больницу? Разве я прошу поддерживать меня под руки, проводя по коридору к палате? Не надо, черт побери, делать из меня немощное, полуживое существо, неспособное о себе позаботиться, только потому, что вам, здоровым, неведом этот ужас коварного слова «смерть» настолько, насколько он ведом нам, больным. Именно за нашими спинами стоит она, эта ваша метафорическая старуха с косой. Но мы-то знаем, что никакой косы нет, есть только тень, тихая, спокойная, холодная тень – тень, от которой никуда не денешься, вне зависимости от того, есть источник света или нет.

— В смысле врать? – не понимаю я и подумываю перевести разговор, обещающий новое обсуждение моей болезни, в другое русло.

— Ну… — протянула Карина, — не то, чтобы врать… Молчать…

А, — думается мне, — началось. Неужели и она туда же? Но я не успеваю закончить мысль, как она заявляет явно неожиданное известие:

— Я рассказала Виту про тебя.

Она рассказала Виту про меня. Про диагноз. Про прогноз. Про страх. Про смерть.

Вчера, когда я выгнала его, он разбитый и растерянный, пришел к ней, выпил стопку коньяка и заплакал. По крайней мере, так говорит сама Карина, и я, похоже, склонна ей верить, зная при этом за ней непроизвольную привычку привирать.

Уж больно впечатлительным на поверку оказался наш Вит.

Что я вообще знаю о нем? Ему около сорока, возможно немного больше. Филолог. Увлеченный филолог. Все? Нет, он носит очки, форма которых, говорят, вновь входит в моду, и его глаза сереют, когда ему страшно.

Какое мне дело до моды, до его очков, до цвета его глаз? Ведь я, возможно даже, скоро умру, а студенты-первокурсники будут изображать Карину Петровну старухой, пока наконец она таковой не станет. Вит, поди, напишет докторскую по своей несчастной филологии, какой уж там конкретно отраслью он увлечен, я точно не в курсе. Муж найдет себе другую женщину, если уже не нашел, которая, надеюсь, родит ему ребенка. Сестра… Мама… Коллеги… Студенты… Им не будет до меня мертвой никакого дела, люди будут ходить по осенним лужам, дети будут играть в снежки и кататься с гор, ожидая короткого лета, взрослые будут работать и зарабатывать, подростки – бунтовать. А меня не будет, не будет и все. Не будет ни личности, ни индивидуальности, индивид будет прилежно гнить в земле и кормить червей и прочих паразитов, обитающих в древесине гроба. Память обо мне постепенно сотрется, как надпись на могильном памятнике под миллиардами миллиардов капель дождя за все эти предстоящие годы… нет… века… нет… времена…

Зачем загадывать так далеко? – спрашиваю я себя, — если меня уже не будет. Зачем простраивать чужую временную перспективу, в которой мне места уже нет. Зачем думать об этом? Зачем думать вообще о чем-то? Меня уже сбросили со счетов, меня поместили в эту зону ожидания, ожидания смерти. Так зачем рассказывать об этом еще кому-то?

Карина Петровна рассказала Виту обо мне.

А кто расскажет мне о Вите?

Пользоваться сотовыми телефонами во время процедур запрещено. Ну как же, они искажают излучения приборов своими излучениями. Понавыдумывали излучений и теперь не знают, как их совместить, чтоб ядерного взрыва избежать.

А между тем ректор звонила мне порядка пяти раз. И Вит.

Вот он, ждет меня возле двери в палату. Я паршиво выгляжу, паршиво себя чувствую, а он меня ждет. Зачем? Бросил бы уже, как муж.

Хотя официального объяснения между нами не было, я знаю, что он уже несколько месяцев живет с другой женщиной, живет в ее квартире, пытается воспитывать ее сына. Ну что ж… В большинстве случаев меня это не бесит, так, накатывает, бывает, приступ бычьей ненависти, когда хочется его убить, обматерив перед этим качественно так, филологически грамотно, чтоб на том свете вспоминал. Да думаю, смысла в этом нет, сама на тот свет спешу.

Рассудок говорит: прости, забыть не забудешь, так дай хотя бы жить ему спокойно. А как так сделать? Как простить? Как простить человеку то, что он здоров? Как простить ему то, что он хочет жить, что у него планы, мечты, надежды, дела? Как простить ему то, что у тебя этих планов, надежд и дел уже нет, но ты по-прежнему цепляешься за лохмотья этих планов и просишь милостыню, показывая их окружающим? Как простить его за то, что он пытается вырваться из твоих цепких нищенских костлявых рук?

Мои руки и вправду стали костлявыми, пальцы – тонкими с выступающими суставами, кожа на них постарела вперед обычного. О ногтях можно забыть, а ведь когда-то женщины завидовали мне. Когда-то… Лицо у меня тоже худющее, препротивное, глазенки злые, но обреченные. В них – пустота. Значит, и в душе, если она еще у меня осталась…

Вит купил мне шелковый платок и солнечные очки.

Все бы ничего, если бы эти предметы не имели бы специфических функций.

— Вот, — протягивает Вит мне платок с очками и пакет. – Ты же у меня женщина…

— Правда что? – отвечаю я, и чувствую, что слезы подкатывают комом к горлу.

Надо же, вспомнил, что я женщина. А кем я до этого-то была? Неопределенным телом, разлагающимся и перерождающимся в нечто, так и не изученное современной медициной? Телом, потерявшим свои половые признаки в силу болезни? Телом ли вообще?

— Прости, — мямлит он, — я хотел тебе сделать приятное..

— Приятное? – переспрашиваю я почти криком, чтобы не зарыдать. – Приятное? Что приятного в необходимости одевать очки, чтобы скрыть синяки под глазами? Что приятного в необходимости повязывать платок, чтобы скрыть, что половина твоих волос пала жертвой химиотерапии? Да на что, спрашивается, эта химиотерапия вообще направлена? На истребление моих волос? Больше ни на что, судя по всему! Сколько можно использовать эти дурацкие методы лечения, если они не помогают? Сколько можно пытать меня ими? Неужели нельзя мне просто дать умереть?

Меня разбирает истерика, и Вит хватает меня в охапку, пересиливая порывы моей ненависти. Никогда бы не подумала, что он сильнее меня.

Мы сидим на полу в коридоре, вцепившись друг в друга, как звери в смертельной битве, и я вижу, я чувствую эту проклятую смерть над нами, она стоит где-то поодаль и свысока поглядывает на эту трагикомедию двух рыдающих тел.

— Вит, Вит, ты что? – шепчу я, успокаиваясь, — ты плачешь? Не надо, Вит, не плачь…

— А что ты думаешь, только тебе дозволено страдать и плакать, только ты слаба и беззащитна, только ты имеешь право на слезы?

Черт, я проклятая эгоистка.

— Но я больна, Вит! Я больна, а ты здоров!

— О, да! И это дает тебе право ненавидеть меня…

Ненавидеть… Да, порой я также сильно ненавижу его, как и мужа, как и Карину, как и врачей, как и всех, кто заходит в эти стены лишь на время, кто не ночует здесь и не проводит здесь месяц за месяцем, кто здесь лишь гость, и потому счастлив. Да, я их ненавижу, потому что они здоровы, а я, а мы – нет, мы больны, и нас ждет смерть и забвение, нас ждет пустая холодная могила и вечная давящая на уши тишина. И плевать на метафизические рассуждения о не-существовании «я» в момент существования смерти. Достаточно представления этой закопанной тишины, чтобы сойти с ума и начать ненавидеть всех и каждого, у кого нет повода эту тишину представлять. И к черту рассуждения о милосердном боге, который испытывает, но не наказывает! К черту его скрытую оценочность! Ибо он вечен, он не знает этого страха – страха надвигающейся смерти. Если он вообще есть… Если бы он был…

— Ты хоть раз, хоть раз спросила меня о чем-то, что касалось бы только меня, а не твоей болезни? – слабым, дрожащим голосом спрашивает меня Вит. Как больно ранят его вопросы. Как больно. – Ты видела меня вообще? Ты замечала? Ты замечала? Нет, — отвечает он за меня, и я знаю, что он прав, — нет…

Меня охватывает ужас, ужас пуще привычного уже мне страха смерти, этот ужас я не могу передать никакими словами, никакого аналога я не могу этому ужасу подобрать. Он останавливает мои слезы и заставляет впериться глазами в Вита. Я вытираю его слезы угловатыми руками, костлявыми, как у смерти, я прижимаю свои холодные ладони к его горячим щекам, я снимаю его дурацкие очки и целую его в несколько пухлые губы, которые, по моему мнению, так не идут мужчинам. Да какая к черту разница!

Кто-то из врачей проговорился, что я психолог, и больные выстраиваются в очередь, чтобы со мной поговорить. Третий день запираюсь в палате, тогда как на улице уже весна, и можно гулять вдоволь, только заходить на уколы или процедуры. Мой лечащий врач обещался отпустить меня на дневной стационар, но как-то пока тишина. Только периодически стучат в дверь.

Надо сказать, я почти никого из больных не знаю, хотя не все лежат в индивидуальных палатах, как я (мне это удовольствие оплачивает муж), у нас есть общий видеозал, столовая и еще какие-то комнаты досуга. Я ими не интересуюсь. Да и какой смысл мне знать других больных, знать их истории, знать вкус их слез и тоску их глаз? Какой смысл переживать свою болезнь заново? Ведь никто из нас не будет сопереживать другому – только себе. В рассказах других он будет находить собственное отражение, размножающееся в каждых последующих глазах, как отражение собаки в зеркальной комнате султана из притчи. Собака та умерла. Умерла, не выдержав атаки собственного лающего отражения в тысячах зеркал зеркальной комнаты. Мы – такие же собаки, знающие наперед, что отражение в глазах друг друга нас убьет раньше самой болезни.

Но я – психолог, я – не собака, мои глаза слепы к отражениям. Так, наверное, думают те, кто стучится ко мне в дверь.

— Открой, открой, — слышу я из коридора. – Это Карина. Я одна войду, я никого не пущу, я обещаюсь.

Открываю, и Карина Петровна буквально вваливается ко мне в палату.

— А у тебя, однако, аншлаг, — смеется она и оттряхивается, как будто упала.

Я делаю недовольное лицо и рассказываю, в чем дело.

— А ведь этим людям нужна помощь, Лёля, — говорит Карина, глядя мне прямо в глаза сквозь свои синющие линзы.

— Помощь? – переспрашиваю я, — А мне помощь не нужна? Карина, мне не нужна помощь?

— Ах да, прости, — язвит подруга, — ты у нас больше не психолог, ты же уволилась…

Примерно месяц назад я все-таки встретилась с ректором. Я догадывалась,  что она хотела меня видеть в связи с вопросом о моей работе в вузе, которая, по ее мнению, должна была завершиться написанием заявления «по собственному желанию». Карина Петровна не смогла отстоять моего права на ставку, за что очень сильно себя винила. Мне же желание ректора показалось закономерным, я давно уже его ждала, и с тех пор мысленно готовила текст своего заявления об увольнении «по причине смерти».

Так я и написала тогда: «Прошу уволить меня по причине смерти», — переписывать наотрез отказалась и обещала более не появляться в стенах университета. Большинство, наверное, посчитали, что я попросту обиделась на подобную просьбу ректора, ссылаясь на ранимость и чувствительность тяжело больных людей. Но мне, по большому счету, было уже абсолютно все равно. Догадываюсь, что мое заявление в том виде, в котором я оставила его у ректора на столе, было переписано и подписано за меня, до чего мне тоже в принципе нет никакого дела.

Вита я примерно с того времени не видела. Говорят, он в командировке или в отпуске за свой счет, в любом случае, Карина говорит, что его нет в городе, но что-то мне подсказывает, что она что-то недоговаривает. Впрочем, это ее личное дело. Мне все меньше и меньше хочется участвовать в их жизни.

Мне становится достаточно маленькой палаты с плотно закрытыми жалюзи, сквозь которые так трудно пробиться уже почти летнему солнцу. Я перестала следить за сменой времен года, и мне эта жизнь вне времени даже в какой-то степени нравится.

Потому что нет времени, — иногда думаю я, — нет будущего, нет планов, нет надежд, но и нет смерти и ужаса перед ней. Все просто: счастливые часов не наблюдают. Эта поговорка не о том, что в состоянии счастья не замечаешь течения времени, а том, что «незамечание» течения времени и есть состояние счастья.

Я не думаю о завтрашнем дне, а когда он наступает, все зовут его сегодняшним днем, и будущее снова теряется в дымке на горизонте дня.

Карина говорит, я должна помогать другим больным, которые все еще иногда стоят под моей дверью, как безмозглые барашки. Но я считаю это излишним. Мне нечего дать им как психологу, мне нечего дать им как человеку.

— Как я могу дать им что-то, если я не могу дать ничего даже самой себе? – говорю я Карине Петровне, когда та снова начинает свою проповедь.

— Тогда найди что-то для себя сперва! – восклицает она в ответ.

— Сократ, не умничай, а… — прошу я ее и отворачиваюсь.

Мне нет смысла что-то искать, я одной ногой в могиле, и все мои поиски превратятся сперва в демагогию, а потом и вовсе в прах, да еще и меня опередят. Чтобы дать силы другим, я должна сама их где-то брать, а у меня даже не возникает желания. Мне говорят найти что-то, ради чего захочется жить, но я не верю. Это метафизика самообмана, потому что жизнь не стоит ничего, а смерть берет все, что бы ей ни предложили, поэтому искать утешения в ценностях бессмысленно. Давать другим ложное утешение – еще бессмысленнее, да и подлее.

Врач говорит о надежде на ремиссию.

Я уже несколько месяцев живу дома. Пишу диссертацию.

Вит летал к моему научному руководителю, восстановил меня в аспирантуре и изменил мне тему исследования. Думаю, что тут не обошлось без происков Карины Петровны и ее мании к парадоксальной интенции. Ну да бог с ними с обеими, с Кариной и с интенцией.

Обещал зайти муж. Очевидно, хочет развода. Ну что ж…

Я не хочу, чтобы он видел меня такой. Мои льняные волосы, которые он так любил, где они теперь? Мои руки, которые он грел, какие они теперь? Мои глаза, мое тело, мои мысли… мое прошлое… наше прошлое…

В моей жизни снова появилось это проклятое время, принесло с собой триаду прошлого-настоящего-будущего. И страх, снова этот липкий страх, пусть даже и поблекший. И это он, этот противный тошнотворный страх, вселился в меня, когда муж заговорил о продаже квартиры.

Он намерен продать наше прошлое, он намерен отказаться от него, он даже согласен отдать мне большую часть вырученных за него денег. Как будто мне нужны эти деньги!

Я унижалась перед ним, я просила его вернуться, я обещала, что если выздоровею, мы усыновим ребенка из детского дома, возможно, даже не одного. Я обещала быть другой, чуткой и внимательной, я обещала, я клялась… А зачем? Как будто эти клятвы могут обеспечить мне выздоровление и былую жизнь, былую любовь… Нет, прошлое – оно на то и прошлое, чтобы быть необратимым. Я скорее поверю в обратимость смерти, чем в обратимость прошлого.

Я сижу на скамейке в парке и мечтаю снять с головы подаренный Витом платок, но не могу. Не могу пересилить самое себя. Я знаю, что вокруг никого нет, что надвигающаяся осень загоняет людей в теплые дома, где их жизнь течет вяло, размеренно и однообразно. Знаю, что меня никто не увидит.

— Лёля, — слышу я поодаль за своей спиной. Это муж. Вероятно, вышел прогуляться. Мы раньше любили гулять безлюдными вечерами. – Можно присесть с тобой? – спрашивает он, и я разрешаю. – Как ты себя чувствуешь? – напряженно спрашивает он.

— Неплохо, — отвечаю я и исподволь рассматриваю его.

Он почти не изменился. Такой же вихрастый, темноволосый, уверенный, сильный и привлекательный. А я? Даже не хочу подбирать прилагательных.

— Знаешь, я увидел тебя сейчас и подумал, что может, нам не стоит продавать квартиру, — начал он, и я испугалась его желания вернуться.

Я ничего не смогу дать ему, ничего, кроме хлопот, проблем, ужаса и отвращения. А он жаждет жизни, он еще молод, энергичен и активен. Ему нужна любовь, общение, досуг, искусство, политика, коммерция, заграница… Это уже не для меня.

— Не знаю, — отвечаю я, и пожалуй, отвечаю правдиво.

— Я думаю просто переписать ее на тебя, оставить тебе и все. А ты… Ты сама вольна распоряжаться ею… — он начинает делать паузы, и я понимаю, как он встревожен. – Видишь ли, я хотел избавиться от нее, я хотел избавиться от памяти, от любви к тебе, но к тебе прошлой, до болезни, нет, даже еще более прежней… — я, конечно, понимаю, о чем он, но удивляюсь, что это так тронуло его.

Я попросту не видела его, не замечала, как не видела и не замечала Вита, Карину с ее интенцией, больных с их проблемами, врачей с их лечением. Я не видела ничего, паника и страх неведомой надвигающейся смерти застил мне глаза и превращал меня в истеричку, теряющую час за часом с каждым волосом близость к кому-либо и к самой себе.

Но я не боюсь больше смерти, и не зову ее. Я знаю, что она всегда рядом со мной, рука об руку, равно, как и жизнь. И то, чье отраженье – жизни или смерти – мелькнет в любую минуту в моих глазах, зависит лишь от ракурса, с которого вы в них посмотрите.

И только теперь, только увидев эти ракурсы, я могу простить мужа, могу отпустить его в вольную, здоровую, самодостаточную жизнь, которой он смог бы гордиться, а не стесняться. И мне ничего не надо для этого говорить. Ни слова. То небольшое время, что мы были вместе, дало нам нечто общее – понимание и чувство друг друга, потерянное на полпути, но обретенное сегодня, чтобы сохранить в памяти и пронести через всю жизнь, независимо от того, сколько она продлится – месяцы или годы.

Я собиралась на защиту, когда это случилось.

Мне позвонила Карина и произнесла только одно слово: Вит.

Оно сказало мне все. Карина заехала за мной, и мы помчались, нарушая все возможные правила.

Я сижу в самолете и вспоминаю дорогу, чтобы не вспоминать смерть. Но ничего не могу найти в памяти, кроме белых стен реанимационного отделения и гофрированных стекол дверей операционной. Я билась в это толстое стекло, я орала на все отделение, а Карина ничего не могла со мной поделать, она стояла в углу и вытирала черные от туши слезы.

— Да пустите же ее наконец! – взревела она.

Какой-то врач поднял меня с пола, осмотрел сбившийся платок, редкие уже не льняные, а какие-то серо-сизые волосы и открыл дверь.

Мой Вит, мой бедный сильный аутентичный Вит. За что? За что? Ведь это я должна была умереть, я! Я готовилась к этому! Я лелеяла мысль о собственной смерти полтора года, все эти полтора года, что я могла просто смотреть на тебя, видеть тебя и замечать, спрашивать и отвечать, молчать, в конце концов! Но я была увлечена своей собственной смертью, которая наплевала на мою увлеченность и решила зайти с другого бока! Черт!

Я держала его руку, я гладила его волосы, я видела его без пресловутых дурацких очков, но глаза его были закрыты.

Я сижу в самолете и силюсь представить его глаза, его робкую улыбку, которую он прятал на своих слегка пухлых губах, и слезы льются у меня из глаз.

Врач, который поднял меня с пола, реаниматолог, отдал мне сложенное в несколько раз моей рукой написанное заявление на имя ректора…

Прошу уволить меня по причине смерти…

— Это было у него в кармане, — сказал мне врач, — думаю, теперь оно должно принадлежать вам.

Я смотрела на слова, написанные своей рукой, и ненавидела их. А Вит, Вит хранил этот клочок бумаги дольше года едва ли по причине ненависти.

— Очень емкие слова, — заметил врач. – Простите, что я прочитал, но мы искали документы…

— Ничего, — ответила я. – Это мои слова.

У Вита случился сердечный приступ на работе, как и у меня тогда (только у меня не сердечный), с той только разницей, что его спасти не успели. На меня потратили полтора года, а на него не хватило нескольких минут. Минут, возможно даже, секунд, но это не меняет сути.

Он слишком напряженно работал последнее время, он работал, чтобы я жила. И вот я живу, а он…

Вы спросите меня, кто справедливее – жизнь или смерть? И я отвечу – смерть. Потому что она – жизнь.

* * *

После защиты диссертации я не вернулась в университет, хотя ректор не раз просила меня об этом. Но ведь я писала заявление по форме «прошу уволить меня по причине смерти», а смерть, по мнению большинства, необратима.

Защищая диссертацию по картине мира онкологических больных, я не хотела никого разубеждать в этой уверенности в необратимости смерти. Я не хотела ни переклеивать ярлыки, ни восхвалять экзистенциальный опыт пережившего рак, ни доказывать что-либо. Я защищала не диссертацию, я защищала жизнь, и защищала на одном дыхании, переводя его, чтобы проглотить неистовые слезы. Мне было плевать на диссертационный совет, на комиссию, на вопросы, которые они мне, вероятно, зададут. Я защищала ее перед Витом, Виталием Андреевичем, чье имя и значит – жизнь, чье имя значит мою жизнь, выстраданную втайне его сереющими от страха глазами.

Теперь я работаю психологом-консультантом в онкологическом диспансере города.

Честно говоря, я не люблю слово «консультант» в качестве приложения к «психологу», отчасти потому, что чаще это слово прилагается к «продавцу». А я все-таки свою помощь больным не продаю, хотя и получаю ежемесячно некоторую заработную плату.

Я живу в небольшой однокомнатной квартире на тихой окраине города, где у меня есть все необходимое для жизни, включая покой и одиночество.

Хотя нет – про одиночество вру. Со стены на меня смотрит сквозь свои вечные очки мой преданный, живой, аутентичный Вит.

9.5.2010

«Искупление». Самообман. Искупление.

Опрос в инстаграме показал, что фильм «Искупление» смотрели совсем немногие из моих подписчиков. А обычно-то бывает наоборот. Это я практически ничего не смотрю. Но если фильмы ко мне и приходят, то приходят вовремя и чаще всего по башке.

Я не люблю легкое развлекательное кино, мне надо подвозить такую семантику, которая загрузит меня всерьез и надолго. Так что «Искупление», можно сказать, по запросу подвезли.

Смотрела я его после практически бессонной ночи, так что почва была уже подготовлена, так сказать. Попался мне фрагмент «Искупления» ненавязчиво и как бы даже мельком в череде совершенно других запросов, но мозг зацепился и продолжения запросил.

Я села смотреть.

Сюжет описан во многих аннотациях, но вот сейчас, когда я хочу рассказать о фильме, у меня не получается воспроизвести его как-то более или менее адекватно. И дело даже не в том, что время в фильме прыгает. Дело в другом. Сюжет — то, что происходит — крайне важен и не важен одновременно.

И для меня ведь здесь важным стал не сам секундный крах человеческих судеб — к перепитиям страданий я стала относиться с простым и понятным принятием. Происходит ровно то, что должно происходить, равно как и происходит так, как и должно происходить.

Девочка-подросток Брайони со склонностью к писательству и порождающей эту склонность богатой фантазией, на пике подросткового возраста настолько искажает события, свидетелем которых становится, что последствия ломают не только жизнь сестры и ее возлюбленного, но — по сути — и ее собственную.

Конечно, сюжетная линия краха любви, надежд, счастья под гнетом ложных обвинений, медленно и вязко убивающее ощущение точки невозврата, когда она уже пройдена, и остается лишь падение — падение в бездну, и эта абсолютно пустая секунда, разделяющая шаг и падение — вот это и есть самое страшное ощущение, которое преследует еще сути после просмотра, а то и больше, — все это и составляет эмоциональный и смысловой фон картины. Снятая с действительно мастерским использованием теней, света, деталей, ракурсов и музыки, история потрясает своей абсурдностью и своей трагичностью одновременно. Особенно — конец.

Но это все естественно, ожидаемо. А вот чуть позже, когда ощущение разрывающей пустоты начинает стихать, приходят мысли. К кому-то приходят оценочные, и в отзывах зрители упиваются обвинениями, жалостью или обидой на судьбу. Я же думаю о другом. Я думаю о человеческом сознании.

Вы можете испугаться, но в Брайони я так отчетливо вижу себя. Нет, я не домысливала преступлений и не обвиняла никого в том, что они не совершали. Но в том, далеком уже, возрасте, который проходим все мы, взрослея, моя фантазия, мое сознание заставляли меня так же неистово исписывать стопки бумаги. Я так же твердо и безоговорочно верила своему сознанию и тем версиям происходящего, которые оно мне предлагало в едва ли не сумасшедшем тандеме с безудержной фантазией. А ведь в моем случае все ухудшалось еще и тем, что жизнь дома подчинена была паранойе моего деда.

И вот как раз это состояние ума, эта постоянная напряженная работа мысли, которая показана крупными планами, прищуром глаз, способами передвижения по дому Брайони — как оно мне близко и знакомо.

Как долго я потом, понимая, что блуждаю в лабиринтах фантазий и каузальной атрибуции, избавлялась от этого наркотического желания погулять по темным коридорам собственного сознания. И ведь, Брайони, взрослея, шла той же дорогой, которую сужало к тому же и растущее с каждым новым осознанием чувство вины. Ее сестринство в госпитале — ее самобичевание, и сцена, в которой она щеткой оттирает руки. И ее же обжигающее признание, что нет — она не решилась, она не смогла…

Ее искуплением стали все те же фантазии, придуманная жизнь, которой не было. Ее искуплением стали фантазии об искуплении. И когда, умещая в опустошенном сознании возвращающий на край пропасти в точке невозврата финал, ты просто понимаешь, что иного и быть не могло. Что ее искупление состоит в невозможности искупления, что происходит ровно то, что должно происходить, и ровно так, как и должно происходить.

Обвинить — легко. И ей было легко обвинить, и зрителю — ее. Но смысл не в оценочности, и даже не в хрупкости событийной линии любых жизней. Смысл — в сознании. Он в том, что наше сознание порождает миллиарды миров и жизней, в каждой из которых происходит ровно то, что должно происходить и ровно так, как должно.

Я и не говорю о снятии ответственности, нет. Я говорю лишь о том, что любая жизнь — суть искупление. Мы все несем каждый свое собственное искупление, иы вынуждены каждый час и каждую секунду искупать игры собственного сознания, но парадокс в том и состоит, что жизнь — сознание и есть.

Я не хочу описывать фильм в терминах типичного женского восприятия великой любви, не хочу называть искуплением то, что Брайони не испытала это чувство сама. Отнюдь, в своих фантазиях, в своих мирах она испытывала его стократно, и для нее это была реальность. И лишь одно гложет меня во всей этой типичной женскости — я вижу в Брайони себя…

Психоделика на вулкане или потерянные видосики

В конце лета я ходила на вулкан Мутновская сопка и снимала видео по ходу. Ну, все как обычно. А когда уже осенью села монтировать, не нашла записей ни на карте, ни в компе. Это меня крайне расстроило, потому что я уже нарисовала себе в голове картинки про готовый ролик. Ну, погрустила, погрустила и смирилась. И вот вчера случайно нашла видосы в папке с фотохламом, которую села разрести. Ну там, расхламление, новый год, все дела…

В общем. Новое старое видео про психоделичную мутновку все-таки родилось. Сморим тут